Ночевала тучка золотая

На груди утеса-великана,

Утром в путь она умчалась рано,

По лазури весело играя;

Но остался влажный след в морщине

Старого утеса. Одиноко

Он стоит, задумавшись глубоко,

И тихонько плачет он в пустыне.

By a cliff a golden cloud once lingered;

On his breast it slept, but, rising early,

Off it gently rushed across the pearly

Blue of sky, a tiny thing and winged.

Still, a trace it left upon the stony

Giant's heart, and plunged in thought and weeping

Slow and tortured tears, he stands there, keeping

Vigil o'er the gloomy waste and lonely.

Белеет парус одинокой

В тумане моря голубом!..

Что ищет он в стране далекой?

Что кинул он в краю родном?..

 Играют волны - ветер свищет,

И мачта гнется и скрыпит...

Увы! он счастия не ищет

И не от счастия бежит!

Под ним струя светлей лазури,

Над ним луч солнца золотой...

А он, мятежный, просит бури,

Как будто в бурях есть покой!

A lone white sail shows for an instant

Where gleams the sea, an azure streak.

What left it in its homeland distant?

In alien parts what does it seek?

The billow play, the mast bends creaking,

The wind, impatient, moans and sighs...

It is not joy that it is seeking,

Nor is it happiness it flies.

 The blue wave dance, they dance and tremble,

The sun's bright ray caress the seas.

And yet for storm it begs, the rebel,

As if in storm lurked calm and peace!..

У врат обители святой

Стоял просящий подаянья,

Бессильный, бледный и худой,

От глада, жажды и страданья.

 Куска лишь хлеба он просил

И взор являл живую муку,

И кто-то камень положил

В его протянутую руку.

 Так я молил твоей любви

С слезами горькими, с тоскою,

Так чувства лучшие мои

Навек обмануты тобою!

By gates of an abode, blessed,

A man stood, asking for donation,

A beggar, cruelly oppressed

By hunger, thirst and deprivation.

He asked just for a peace of bread,

And all his looks were full of anguish,

And was a cold stone laid

Into his stretched arm, thin and languished.

Thus I prayed vainly for your love,

With bitter tears, pine and fervor,

Thus my best senses, that have thrived,

Were victimized by you forever

Нет, я не Байрон, я другой,

Еще неведомый избранник,

Как он, гонимый миром странник,

Но только с русскою душой.

Я раньше начал, кончу ране,

Мой ум немного совершит;

В душе моей, как в океане,

Надежд разбитых груз лежит.

Кто может, океан угрюмый,

Твои изведать тайны? Кто

Толпе мои расскажет думы?

Я - или бог - или никто!

No, I'm not Byron; I am, yet,

Another choice for the sacred dole,

Like him - a persecuted soul,

But only of the Russian set.

I early start and end the whole,

And will not win the future days;

Like in an ocean, in my soul,

A cargo of lost hopes stays.

Who, oh, my ocean severe,

Could read all secrets in your scroll?

Who'll tell the people my idea?

I will or God or none at all!

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,

И звезда с звездою говорит.

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сияньи голубом...

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? жалею ли о чём?

Уж не жду от жизни ничего я,

И не жаль мне прошлого ничуть;

Я ищу свободы и покоя!

Я б хотел забыться и заснуть!

Но не тем холодным сном могилы...

Я б желал навеки так заснуть,

Чтоб в груди дремали жизни силы,

Чтоб дыша вздымалась тихо грудь;

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,

Про любовь мне сладкий голос пел,

Надо мной чтоб вечно зеленея

Тёмный дуб склонялся и шумел.

I come out to the path, alone,

Night and wildness are referred to God,

Through the mist, the road gleams with stone,

Stars are speaking in the shinning lot.

There is grave and wonderful in heaven!

Earth is sleeping in a pale-blue light...

Why is then my heart such pined and heavy?

Is it waiting or regretting plight?

I expect that nothing more goes,

And for past I do not have regret,

I wish only freedom and repose,

I would fall asleep and all forget...

I would like to fall asleep forever,

But without cold sleep of death:

Let my breast be full of dozing fervor

For the life, and heave in gentle breath;

So that enchanting voice would ready

Day and night to sing to me of love,

And the oak, evergreen and shady,

Would decline to me and rustle above